Отпуск

Едва различимый ободок синего пламени медленно, но верно нагревает турку, еще чуть-чуть – и тусклая медь загорится ярко-красным. Толстое тяжелое дно изо всех сил тянет книзу, ручка деревянная и длинная, но костяшками пальцев чувствую, что толстокожая розово-серая груша пышет жаром. Белое нутро бокала едва не шипит, удерживая маслянисто-черную взрывоопасную смесь.

Как обычно питье кончается раньше бутерброда. Остатки батона и колбасы проталкиваются в пищевод уже в прихожей. Шнурки на старых тряпичных кроссовках нужно затянуть туго-туго, чтобы старая измятая стелька или обтрепавшийся задник не натерли ногу. В пахнущем пылью подъезде бестолково бьются в немытое окно мухи. Отягощенный пустыми пластиковыми бутылками рюкзак беспорядочно бряцает металлическими пряжками. В детстве двухэтажное здание казалось высоким, а ступеньки – массивными каменными глыбами, теперь легко перескакиваю через две, а то и через три. Серые асфальтовые плюшки кое-где перемежается утоптанной землей. Такие же неопрятные лохмотья волочит по небу тормошащий футболку ветер. Может, быть дождю и мне не стоит никуда ехать? Локоть царапает бестолково разросшаяся акация. Приземистая кирпичная двухэтажка с маленькими окнами, будто плевки великана висят на стенах грязно-желтые куски не отвалившейся до сего дня штукатурки. Пасмурными бликами сонно таращатся безобразно узкие окна провинциального ЗАГС-а. В густой зелени лопухов и крапивы - яркие обертки от мороженного и сушеной картошки, кусты, треща, принимают посланный ударом ноги смятый и грязный, словно старый башмак, корпус пластиковой бутылки. Ступни вязнут в пылевой луже на обочине, успеваю прыгнуть в пыльную дребезжащую коробку, коя здесь именуется автобусом. Права рука ищет на боку оставленную дома барсетку, чтобы выудить и скормить несуществующему турникету проездную карточку. Вместо карточки насупленная тетенька в грязно-серой кофточке получает горсть рублей и копеек, а взамен отрывает кусок длинной и тонкой бумажной колбасы. Не была бы такая узкая - сошла бы за туалетную бумагу.

На привыкший к музыкальным затычкам мозг через незащищенные уши наваливаются старушечьи сплетни, лязг алюминиевых ведер и надсадный дыр-дыр-дыр неоднократно списанного мотора. Постоянное тыканье вбок и раскачивание автобуса на кочках и выбоинах способны свести с ума изнеженного туриста, но я-то знаю: в метро бывает и похуже. За какие-то двадцать минут в мутно-серых окнах успевает мелькнуть свежей краской двухэтажных старостроек унылая, как придорожная пыль, центральная улица, обветшавшая безлюдная деревенька, неприятным ярко-зеленым пятном исчезает позади затянутый тиной пруд. Меня ощутимо кренит вправо, потная ладонь скользит по гладкому поручню. По обе стороны дороги бесконечной зеленой шеренгой выстраиваются лесные насаждения. Снова автобус шипит от натуги, скрипят, будто открылись в последний раз, двери. Пахнет скошенной травой и нагретым асфальтом. Тихий шорох рождается в густой траве у самых ног, тормошит гибкие молоденькие деревца и глубоким вздохом уносится в даль, от дерева к дереву, от посадки к посадке, Наезженные когда-то сельские колеи поросли травой. Ржавый проволочный забор опоясывает обжитый сорняками садово-огородный участок. Мне налево, мимо косматого куста, раздавшегося вширь и ввысь настолько, что впору зваться деревом. Вниз по едва заметной тропинке. Здесь накрытый круглым шлакобетонным блином, будто приземистый гриб прячется колодец.. Родник широкой струей вырывается из бетонного плена через жерло металлической трубы.. Под сонное журчание бегущей воды играет свою сложную партию кузнечик. Августовское солнце, украдкой вынырнувшее из-за облаков, гнет плечи к земле, ветер теребит желтеющую траву. Разбухшие и потяжелевшие бутылки мигом запотевают Изрядно прибавивший в весе рюкзак грузно плюхается на крышку колодца. Ладони касается шершавой нагретой солнцем поверхности. Из старенькой черной ветровки выходит вполне сносная подушка Под лопаткой через ткань футболки чувствую гладкое металлическое кольцо. От избытка кислорода и солнечного тепла растекаюсь по крышке колодца, как масло по бутерброду. Мгновение глаза пытаются не потерять танцующую в потоках теплового воздуха бабочку, а потом взгляд скользит вверх…

Справа, уголком глаза чувствую жар, чуть поверну голову - и придется жмуриться от нестерпимого блеска. А прямо надо мной – бездонный омут, бледно-голубой по краям, где синеву выжигает еще не вскарабкавшееся к зениту солнце, а в центре – затягивающая, непроницаемая глазом синева, воронка в бездну. Словно лежишь на фантастическом репликаторе, посылающем меня по кусочкам … туда. Жидкими перышками облаков плывут к центру воронки бессонные ночные часы и въевшаяся в кости компьютерная сутулость, сквозняки пригородных платформ и гарь тоннелей метро, тупая усталость в конце рабочей недели и надежды на повышение зарплаты, даже мобильник, не лежи он в застегнутом на молнию кармане – и тот кувыркаясь, умчался бы в космос. Пальцы судорожно цепляются за шершавый край колодезной крышки, Хорошо, что воздухом нельзя захлебнуться – мысль дробится на отдельные слова, слова – на слоги, те мелкими осколками покидают тело вместе с переработаны воздухом. Сердце вот-вот раздвинет ребра и выскочит наружу. Хочется сжать зубы, не пускать внутрь все растущую пустоту, ведь кроме нее остается … Остаюсь я, ремесло, которым я очень прилично владею, друзья, которые у меня есть, близкий человек, которого у меня нет, любовь, что когда-то была, жизнь, в которой еще многое можно изменить и … небо, которое я сегодня увидел впервые. Или, быть может, это оно увидело меня? Кто знает...