...и я впервые увидел небо. Мне казалось – я тону в
бесконечности этого чуда, что я падаю туда, наверх... Ради этого стоило идти.
Ради этого стоило жить. В наших подземных городах мы привыкли, что над головой
ненадежный камень... Так почему же здесь, на поверхности, мне стало так
неуютно, страшно – и, в то же время... Нет, я не смогу этого описать. Так,
наверное, чувствует себя человек, который родился слепым и всю свою жизнь
прожил во тьме. А перед смертью прозрел. И страх смерти смешался во мне со
счастливым, невероятно светлым осознанием того, что смерть эта будет не
напрасной. Меня изгнали, вышвырнули вон из общества, которое я так возненавидел,
сказали : «Иди! Хочешь на поверхность – иди туда сам. Но сюда ты больше не
вернешься!» О, да. Не вернусь. Они жаждали изобрести мне жестокое наказание.
Изобрели, пожалуй, самое жестокое. Так думали они, там, внизу. Даже рискнули,
по их мнению, невероятно – открыли двери, разблокировали не несколько секунд
вход... И вот – я вышел навстречу смерти, и увидел самую прекрасную вещь в
своей жизни... Как странно. Если может быть в судьбе человеческой ирония – это
она.
Жаль, что я так плохо вижу. Уже полчаса прошло, а я все
никак не привыкну к этому обжигающему, ослепительно яркому свету. Но даже так,
сощурившись, сквозь слезы, я вижу небо. Вижу, и понимаю, что не только не могу,
но и не хочу возвращаться вниз. Я вспоминаю старые пыльные учебники, что лежали
в Библиотеке, где говорилось о разрушеном озоновом слое, радиации, бактериях и
химикатах на повехности. Я не ученый, но того, что мне известно, достаточно для
понимания – я не проживу здесь и двух дней. В лучшем случае. Но эти два дня
будут стоить дороже чем две тысячи лет там, внизу. Они решили, это будет
страшнее для меня,
чем камера три на три, темная и тихая, где по углам шуршат
крысы. Воистину, в этом мире только одна вещь не знает границ – человеческая
глупость. Теперь я увидел то, ради чего спокойно отдал бы свою жизнь много
раньше, если бы знал, что оно так прекрасно... Небо... Я читал стихи о нем. В
полутьме, в тусклом свете горящей в треть накала лампочки я и сам, каюсь, робко
пытался представить себе, что же это такое. Когда-то, мне довелось услышать,
что самая страшная кара для человека – исполнение его самой заветной мечты.
Теперь я точно знаю – это чушь. Я вижу небо, и я знаю, те, кто его не видел, и
не мечтал о нем, пусты как гнилой грецкий орех.
Но, постепенно, злоба и торжество победителя во мне
отступают, и на смену приходит жалость. В конце концов – кто я такой, чтобы
получить право видеть самое великое чудо мира?.. Многие были и будут еще, кто
куда достойнее меня. Мелькнула мысль спуститься, и стучать, сбивая в кровь
кулаки, в колоссальную титановую дверь... И кричать, чтобы те, кто там, кто
никогда не видел ЭТОГО, вышли и посмотрели... Но я знаю, что они не выйдут. Они
боятся. Нет, не радиации, и не болезней – в глубине души они боятся
разочароваться в своей бессмысленой жизни, крысиной возне, что заменила им
сердца на побитые молью тряпичные макеты... Как это восхитительно... и как
больно – увидеть то, что своим величием вечности сразу будто отсекает все,
казалось, столь важные и яркие еще в памяти годы жизни... Теперь я знаю, что
родился я не семьдесят четыре года тому назад, а сейчас. В тот самый момент,
когда мои глаза, привыкшие к полумраку, хоть немного перестали слезиться и
приоткрылись. Я лежал на земле,
раскинув руки, и понемногу, очень медленно, привыкал к тому,
что теперь я свободен и счастлив. Да, не больше, чем на два дня. Но теперь мне
все равно. Время уже не имеет значения. Оно осталось там, внизу, где все еще
считают часы, дни, годы... Все это мне уже не нужно. Я могу видеть небо. Как же
просто и ясно дает Оно понять, что времени, на самом деле, нет... Да, человеку
трудно представить себе, что можно увидеть чудо, которое даст понять, что до
него ты и не жил вовсе. Мне стало смешно. Пожалуй, они там сейчас отмечают
избавление от меня и моих учений. Спешно сжигают записи моих речей, что так же
точно торопливо, поминутно озираясь, записывали за мной те немногие, кто еще не
совсем очерствел душой. Кто еще способен был мечтать. Когда-нибудь, мы выйдем
на поверхность, говорил я. А они смеялись, и кидали в меня камни, и только
горстка таких же несчастных мечтателей, как я, с виноватыми глазами
отворачивались в сторону. Они молчали. Говорил я. И вот – путем вынесения мне
смерного приговора, все те, кто предпочитал кидать камни, исполнили, наконец,
мою мечту. Но вслух я не смеюсь, и не злорадствую больше в душе. Я не могу
больше злиться или испытывать горе, посмотрев на свое Небо... Да, я получил,
что хотел, а получили ли вы? И получите ли? Мне жаль вас... В одно мгновение, я
перестал чувствовать себя отвергнутым, непонятым, изгоем... Как это мало –
всего лишь секунда, а я уже богаче любого из живущих смертных... Ради этого
стоило подниматься по лестнице из двухсот ступеней. Ради этого стоило прожить в
темноте семьдесят четыре года. Ради этого стоило бы умереть. Впрочем – так ведь
оно и будет. Но такая плата – самое меньшее, наверное, что я мог бы отдать за
это Небо...
...Мне плохо. Уже час я не могу подняться с земли. Два
дня... Как я был наивен. Меньше даже трех-четырех часов. Но – какая мне
разница... Что будет со мною, когда негостеприимная теперь к человеку
Поверхность избавится от моей бренной смертной скорлупы, когда с последним
вздохом мое тело покинет жизнь? Теперь у меня есть еще одна мечта. Я так хочу,
чтобы моя душа, если она существует, полетела Туда. В мое прекрасное Небо. Что
будет там?
И что я сказал бы вам всем теперь, в свой последний час? Что
жил и мечтал, в отличие от вас, не зря?.. Да нет, пожалуй... Я сказал бы – нет
слишком дорогой за это цены. Я сказал бы – идите, и увидите... Жаль, что вы так
никогда и не узнаете, как счастлив я был здесь, наверху...
...когда я впервые
увидел небо.