Позвонили из Москвы – диспетчерская смена, несшая дежурство
этой ночью, отстраняется от управления полетами до решения суда. Всем
сотрудникам назначена мера пресечения – подписка о невыезде.
Идиоты… господи, ну какие же они идиоты – он скрежетал
зубами, а пальцы сами собой сжимались в кулаки. Весь неожиданно освободившийся
состав препирался в курилке, он же – главный участник
недавних событий, сейчас никого и ничего перед собой не видел. Какая, ну какая
«воздушная территория» – ведь на земле эта граница – одна формальность, а пять
лет назад и ее в помине не было. Ведь там же летели люди, живые – что же их
- назад в циклон заворачивать? Он с тупой обреченностью понимал, что в
этот момент аэропортовые службы сообща подчищают журналы радиообмена, чтобы
скрыть несвоевременные сообщения о нелетной погоде, неведомые чиновники в
Москве надувают губы, рассуждая о государственных интересах, а приземлившиеся
пассажиры ждут где-то пересадки, не подозревая, что еще два часа назад решался
вопрос об их жизни. Или смерти. Всем сейчас есть чем заняться в преддверии грандиозного
разбирательства. Даже в курилке не было единодушия: «А
я что? Вон – все вопросы к старшему смены!» Откуда-то
из угла чуть потише: «А он?.. Да ему давно пора
уходить было… У него жена… И понимающе - А..
Жена.. То, из-за чего он так держался за эту адскую
работу. Четыре года… Неужели все это было зря? Неужели
все эти ночные дежурства, бесконечные кружки кофе, эта изматывающая гонка на
выносливость – без выходных, когда голова разламывается от усталости, но ты не
отводишь взгляда от зеленых мониторов, потому что там – тоже жизни, там тоже
люди, и ты за них в ответе. И тебе нужны деньги, потому что иначе твою жену
просто отключат от аппарата. Человек, с которым ты не разговаривал четыре года.
И четыре года ни с кем не разговаривал так, как когда-то с ней. Потому что.. Черт, потому что она его понимала. Нет, это не может быть
зря, что за мысли. Что значит зря. Он должен был это делать и делал. Его не
понимали, считая, что он тронулся умом из-за горя. Шутка ли – здоровый молодой
мужик чернеет на глазах, забыв о себе и работает
только на клинику, где давно и безнадежно лежит в коме его жена. Вот только
сейчас этого делать будет некому – если его закроют. Он устало подумал о том,
кому можно поручить продажу квартиры. Этих денег хватит еще
может быть месяцев на восемь. Неужели все действительно зря?
Подошел шеф. «Слушай, ну ты это… Ты ведь никуда не собираешься? А то.. знаешь –
тут в общем звонили уже». Переживает. Наверное уже обзвонился, подключая все мыслимые и немыслимые
связи, чтобы откреститься от происшествия. Когда надо было принимать решение,
этот сейчас суетливый и по своему даже деловитый хлыщ
молчал и глупо моргал. Горло сейчас не выдержало бы всего, что нужно было
сказать, и он просто кивнул. Тот сразу как то приободрился, собрался и уже
через плечо обронил – «Я вобщем тебя не осуждаю»,
имея ввиду конечно же обратное.
Он слишком устал для того, чтобы протестовать, сопротивляться. Все эти тяжелые
четыре года вдруг навалились на него свинцовой усталостью
и он почти с сарказмом подумал о своей надежде, о том как не смирялся с
безнадежной обреченностью. Жизнь закончилась еще тогда – вместе с ней. А все
что после - было болезненной агонией. Сейчас все просто встанет на свои места и он пойдет следом. Наверное
именно к этому он и стремился все это время. Мимо проходили люди
и он знал большинство из них, но только сейчас все отводили взгляд, проходя с
занятым видом. Вот и отлично – в некоторых делах не нужны свидетели.
Снаружи было как-то… непривычно. В это предрассветное время он обычно боролся с
усталостью и суетой на воздушных трассах. Взгляд был сосредоточен на приборах,
а слух – на радиоэфире в наушниках. Сейчас кругом
была тишина – в это время рейсов практически нет, а воздух был особенно свеж
после душного и прокуренного помещения. Почти не раздумывая
он повернул к внешней лестнице на диспетчерской вышке. Четыре пролета вверх и
его никто не видит – большие окна контрольно-диспетчерского пункта остались внизу и сейчас обзору с верхней площадки мешало
только несколько радиоантенн. Он прислонился к перилам и огляделся – он и не
помнил когда был здесь последний раз. День должен быть ясным – до рассвета еще
четверть часа, но видно уже далеко. Оранжевые огни взлетно-посадочной полосы
уходили к лугу, с которого поднимался туман. После того, как было принято решение,
в голове стало ясно и светло. Последние годы его жизни предстали как одна
длинная, бессонная ночь. «Наверное в этом был свой
смысл» – подумалось вдруг как-то торжественно. Смысл было сложно сформулировать
в слова, но он вдруг отчетливо проступил в его сознании. Большая разрозненная
мозаика его жизни вдруг сложилась в цельную картину. Все было просто, ясно и
этому всему пришел конец.
В кармане зазвонил мобильник. Уже задумав
запустить его вниз он подумал, что это возможность сказать о своем уходе
всем, кто его сейчас ищет, и поднес трубку к уху. И услышал слабый, но знакомый
голос, который не слышал четыре года. Мозаика рассыпалась. Огромное оранжевое
солнце появилось из-за горизонта. И он увидел небо…